Крыло Ангела....

Опубликовано: 27.05.2017 | Наши проекты

Автор: В. Караваева

ОТКРЫВАЯ В ЮНОСТЬ ДВЕРИ

Крыло ангела

Минуло целых семьдесят пять лет с тех давних событий моего детства. Но память давно и навязчиво уговаривает меня оглянуться туда, в далёкое прошлое. Надо бы успеть…

МНЕ ОКОЛО трёх лет. Видимо, это 1942 год. Бабушка всё что-то шепчет: «Анчихрист, анчихрист…». А мне радостно! Бегу босиком, вприпрыжку. Луг такой необъятный, трава пахучая, зелёная и много цветков кашки, клевера, растёт много купырей. Если обломить молодой стебелёк его, очистить от кожицы, то вкуснее, кажется, ничего нет — кисло сладенькое лакомство! А головки красного клевера мы ели целиком, они тоже были сладенькие. Мы с бабушкой идём доить корову. Стадо пас пастух Петька, наш деревенский подросток. Взрослых пастухов не было, они все были на войне. Что такое война, я не понимала, трёхлетняя ведь была. Стойло было у реки. Ура! Я похожу по водичке. А бабушка всё своё: «Анчихрист…». А я скачу босиком, собираю цветки, купаюсь в густой луговой траве. Счастье!

И тут бабушка ловит меня за руку и быстро-быстро запихивает под свою широкую длинную юбку, приседая сама глубоко на корточки. Все бабушки тогда носили широкие длинные юбки. Я оказываюсь в темноте под юбочным куполом. Мне неуютно, начинаю сопротивляться, хныкать. Бабушка уже шёпотом: «Молчи, анчутка!». Мне темно и страшно. Вдруг послышался в небе гул. Он быстро-быстро нарастал так, что уши заложило. Казалось, гром обрушился с неба. Бабушка шепчет: «Господи, помилуй, свят, свят, свят…». Было очень страшно. Гул мгновенно стал стихать. Удалился. Я вылезла из бабушкиного юбочного плена, опять зелёный бесконечный луг, и я скачу, скачу…

Да, это была группа немецких бомбардировщиков, летевших на бреющем полёте прямо над нами. Воронеж был осаждён немцами, и, вероятно, целью фашистов был город Липецк, находившийся в сорока километрах от нас. Им ничего не стоило дать по нам небольшую пулемётную очередь… Но, или боеприпасы пожалели, а, может быть, нас. А может быть, не заметили сверху это серое пятнышко на траве. Но до смерти было мгновение. Теперь-то мне понятно, спасло бабушкино: «Господи, помилуй!». Многое другое из моего далёкого военного детства не помню, но это почему-то осталось в памяти навсегда и возвращается, и возвращается…

ШЛА ВОЙНА. Для меня семья тогда ограничивалась моей бабушкой. Папу я  не знала, он после моего рождения, в 1939 году был призван в армию. И теперь он был на какой-то войне. Мама, двадцатилетняя женщина, была тоже на войне, только трудовой, да и военной тоже. Линия фронта была в сорока километрах от нас, и всех солдаток (жён воевавших) мобилизовывали на сооружение оборонительных укреплений, рытьё окопов. Домой приходила только ночевать, когда я уже спала. Я её редко видела. Бабушка для меня была и мамой, и папой, и моим светлым, ласковым, уютным миром.

Какая же у неё тяжкая жизнь была! Ребёнком потеряла свою маму. Росла с мачехой. Но папа её был очень любящим, праведным, вырастил её трудолюбивой, благоразумной, в православной вере. А вот грамоте тогда не учили. Видимо, не сподобились ещё тогда построить школы. Это время конца XIX — начала XX века. Так и осталась безграмотной, как, практически, и все крестьянские дети. Но папа удачно выдал её замуж за умного, трудолюбивого парня Михаила, моего дедушку, с которым до замужества знакома не была. Так образовалась семья, где промыслом Господним воцарились любовь, согласие и тяжкий труд, откуда потом появилась и я. Родилось у них пятеро деток. Но счастью пришёл конец: когда дедушка ловил рыбу в реке Воронеж, простудился, заболел воспалением лёгких и умер. Ему было сорок два года. Ведь тогда не было не только школ, но и медицинских учреждений тоже. В городах, наверное, были амбулатории, больницы, но в таких селениях, как наша Круглянка, все болячки лечили народными средствами. Вот и дедушку пытались лечить скипидаром… Так и осталась моя бабушка вдовой в сорок лет с кучей детей. Она была маленького росточка, такая щупленькая. Семьдесят с лишним минуло, а как же отчётливо я её помню!

Но жизнь продолжалась. Сменилась власть в стране. Всё стало меняться. Помещица Ушакова бежала, говорили, за границу. Правда, к началу событий 1917 года (революционных) успела построить начальную школу. И все мои дяди и тёти уже при новой власти учились в этой школе, как, впрочем, и мы, уже советское поколение, вплоть до 1991 года. А в 1991 году снова сменилась власть, которая сочла, что учреждения образования теперь вообще не нужны, и нашу любимую школу разнесли так, что и от фундамента не осталось ни одного кирпича, и по сей день школы в селе нет! Вот и спираль истории. Все мои дяди и тёти получили начальное образование, выросли трудолюбивыми, благоразумными, видимо, правильный был «замес». Всех бабушка поженила, выдала замуж, определила в самостоятельную жизнь, а осталась жить с младшей дочерью, моей мамой. Откуда в этих русских женщинах, часто таких худеньких, невысоких росточком, но таких мудрых, бралась такая громадная сила?! Где бы найти ответ на этот вопрос?..

Я родилась в тридцать девятом. А тут новая беда, грянула война. Два сына были сразу призваны на фронт, три дочери семейные, мужья которых тоже на войне. Двенадцать внуков, которым надо хоть как-нибудь помочь. И голод, и холод, разуты, раздеты. Не было соли, керосина, а мы, дети, не знали даже слова «хлеб». И постоянная тревога о тех, кто там, на фронте. Каждый день кто-нибудь «голосил» на селе, получая похоронки. Мало кто вернулся с той отечественной. А те, которые вернулись, были увечные, кто без рук, кто без ног… Мы пяти-семилетние ребятишки с любопытством бегали смотреть, как дядя Андрей и дядя Иван ковыляют на деревянных ногах, а дядя Коля с пустым рукавом, а дядя Вася вовсе без обеих ног и вместо рук какие-то культи (в танке горел). А наши бабушки и мамы были счастливы, что хоть такими вернулись их родные с этой проклятой войны. Но многие недолго радовались, ведь вернувшиеся инвалиды прожили недолго. Залечивать их страшные раны было нечем. Мы, дети той войны, рано познали горечь потерь близких, став участниками их похорон, став сиротами. Вот какая была она, эта война.

А вот день конца войны помню хорошо. Никакого радио в селе не было, но это долгожданное известие долетело и до нашей Круглянки. Мы прыгали и кричали во всё горло: «Война замирилась!». В селе кто-то ликовал, а кто-то «голосил», не дождавшись своих родных с фронтов той кровопролитной войны, ранее получив похоронки…

Папа мой, к счастью, вернулся, только контуженным, в 1946 году, когда мне было уже семь лет. И было странно как-то: появился у нас с бабушкой и мамой дядя — мой папа. Такое было счастье, папа вернулся с войны! Но я была «зажата», ведь семь лет я знала папу заочно, а тут появился он реально, обнял, прижал к себе крепко-крепко, дал кулёчек, в котором было что-то завёрнутое в шуршащие бумажки, и сказал: «Доча, это конфеты шоколадные, ешь». Впервые я услышала эти новые для меня слова: конфеты, шоколадные… Развернув конфетку, я ощутила такой волшебный, неизвестный доселе запах. До сих пор этот запах шоколада живёт во мне, и теперь, когда беру в руки шоколадную конфетку, обязательно нюхаю её, запах тот же! Да и шуршащая конфетная обёртка была удивительной. Она пригодилась в качестве игрушки. Но всё-таки мне неудержимо захотелось к моей бабушке, с ней было уютнее, роднее… Так до конца жизни с папой не возникло такой близости, как с моей милой бабулей. Всё-таки семь лет разлуки сказались на наших отношениях. Для него я была уже как бы взрослой. Он, как все, опалённые войной, но уцелевшие, вернувшиеся живыми, изголодавшиеся по мирной жизни, по мирному труду, с головой ушёл в громадьё дел, которые ждали  папу семь долгих кровавых лет. Потом родились мои братик и сестрёнка, и он растил их с рождения, их отношения сложились гораздо ближе, чем со мной. У нас, детей войны, было и такое.

Но со мной были мои упование, прибежище, покров — моя бабушка. Настало время учиться в школе. Пришла Александра Ивановна, учительница, записывать в первый класс, но бабушка стала сокрушаться, что я не готова, не знала ни букв, ни цифр, как и она, совсем безграмотная. О книжках я и не слышала. Папе с мамой было совсем некогда заниматься со мной, но для меня появилось что-то такое незнакомое, загадочное, новое, очень интересное, притягательное — это школа. С огромным желанием я пошла вместе и со сверстниками, и с ребятами, намного старше по возрасту, учиться в школу. Во время войны школа не работала. Это был первый послевоенный учебный 1946 год. Началось счастливейшее время в моей жизни. Появились в моём лексиконе новые слова: парта, доска, учебники, потом и тетради. Правда, тетрадей пока не было, писать пришлось на старых газетах, папа где-то добывал их, а учебник-букварь был один на весь класс, и писали простыми карандашами. Этими счастливыми впечатлениями, прибегая из школы, я спешила поделиться, прежде всего, с моей бабушкой, потом рассказывала и папе с мамой, но нечасто, им было некогда: с раннего утра и допоздна они были на полевых работах. Потом жизнь налаживалась, появились тетради, помню, в косую линеечку, буквари у каждого ученика. Училась я с огромным интересом, неистовым рвением. И эта любовь к учёбе осталась у меня на всю жизнь.

Счастливейшее время, до обеда в школе, а после уроков дома, где мои родные и, прежде всего, моя бабушка, надёжный мой уютный тыл. И вот я уже в третьем классе, круглая отличница. Всё здорово! Но неожиданно пришла ко мне беда, заболела бабушка, слегла. Мама сказала, что она больше не встанет. Мне прямо не говорили, но всё я слышала. Конечно, и в мыслях не допускала, что она не выздоровеет. Я всё надеялась, что приду из школы, а она меня ждёт, пожалеет, покормит… Но, пролежав три недели, она тихо скончалась. Для меня, десятилетней девочки, это было крушением всей моей жизни. Более острого, щемящего чувства потери самого близкого мне человека я не испытывала никогда. Похоронили её на сельском погосте рядом с храмом Рождества Христова, к тому времени обезглавленного безбожной властью. Там покоятся теперь и мои родители…

По иронии судьбы рядом с погостом и храмом находилась школа. Так как в нашем селе была только начальная школа, то в пятом и шестом классе я училась именно в ней, в пяти километрах от дома, в селе Вербилово. Тропинка к ней проходила прямо через это кладбище и мимо могилки моей бабулечки, моего ангела-хранителя. Проходя мимо, я мысленно, с огромной, постоянной грустью глядя на дубовый крест на её могилке, говорила ей: «Бабушка, я иду из школы, ты видишь меня?». Она меня видела каждый день и, уверена, помогала мне. Рядом был храм без куполов, разворованный. Там был колхозный склад зерна. Мы с любопытством всматривались в стены, на которых кое-где сохранялись росписи… С глубоким чувством греха за наших предков до сих пор живу. Безбожна была не только власть. Теперь храм почти восстановлен, с колокольней, с богослужениями, слава Богу. Жизнь моя сложилась, как у многих моих сверстников, соответственно духоподъёмному послевоенному времени. Окончила школу с золотой медалью, поступила в университет на математико-механический факультет, успешно его окончила. Потом трудилась 55 лет в космической отрасли. Естественно, уехала из родных мест, но никогда не теряла связи с тем прошлым моим. Когда приезжаю в родные места, посещаю погост и, конечно, храм.

И бабушка моя покоится рядом с этим храмом. В детстве у меня подсознательно возникал вопрос, почему все зовут её Владимирихой, тогда как соседок называют по именам: баба Катя, баба Настя и др. Почему-то не спросила я её саму. Мама мне потом рассказывала, что бабушка была в обиде на батюшку, который при рождении нарёк её именем Афанасия. В то время новорождённых регистрировали в церковных книгах и имена им давали священнослужители. Поэтому-то её все и называли видоизменённым отчеством — Владимириха. Она была глубоко верующей, ежедневно молилась и учила молитвам меня. Возвращаясь к началу моего повествования, с благоговеньем вспоминаю её ангельские крыла: та широкая юбка её, которая прикрыла меня от смерти тогда, в 42-ом, и всю мою долгую жизнь оберегает меня. И имя её — АФАНАСИЯ — самое божественно красивое. Оно свято для меня.

 

Комментарии (0):